Еще с армии у меня выработалась привычка не лечиться от гриппа. Почему именно с армии? А потому что в армии нас от гриппа не лечили. Если какая-нибудь страшная болезнь, тогда в санчасть (карантин), или в госпиталь (лечение). Я специально обращаю ваше внимание, что в санчасти никакого лечения не проводилось, так как там не было никаких лекарств. Смысл помещения в санчасть был один: изоляция больного. А для размещения солдата в госпитале нужен был какой-то веский повод. Например, сотрясение мозга.

Порядок у нас был такой: если температура у солдата не выше 38 градусов, то он считается здоровым, и продолжает отдавать свой долг родине. Если выше, солдат от выполнения долга временно освобождается.

Это не значит, что он болен, так как лечить его все равно никто не будет, но и ходить на боевые дежурства он не будет, а будет сидеть в теплой казарме. Вот и все его лечение. У него даже распорядок дня не меняется: подъем, отбой, построения, поход в столовую – все это строго по уставу. Лежать запрещено. Иди, если хочешь, пиши письма. Телевизор смотри. И постарайся не попадаться на глаза старшине, ибо у него свои представления о болезнях и способах их лечения.

Вернувшись из армии, я перестал обращать на простуду и грипп какое-либо внимание. Опыт армии говорил, что если грипп не лечить, он проходит примерно за четыре дня. Арифметика не в пользу лечения, как нетрудно заметить. Конечно, кто-то может утверждать обратное, но у меня в армии просто не было другого выбора. А когда я из армии вернулся, то смысла пить антигриппины и антибиотики уже не видел, так как на своем опыте убедился, что простуда и грипп отменно лечатся простым уклонением от воинских обязанностей. И не лечился. А если меня спрашивали – почему ты уважаемый, не лечишься? – объяснял это привычкой. В армии привык не лечиться, вот и не лечусь.

ДЕПРЕССИВНЫЕ МЕТРИКИ

Сейчас я не хочу забегать вперед и объяснять вам, какое отношение имеют к депрессии мои рассуждения о нелечении гриппа. Имеют. И самое непосредственное. Но об этом вы узнаете чуть позже.

Когда люди говорят о том, что у них депрессия, это может означать все что угодно.

* У меня депрессия, надо скушать сладкий пирожок.
* Шоколад очень хорошо помогает мне от депрессии.
* Если я не могу уснуть, у меня начинается депрессия.
* Я не люблю, когда дождь, у меня от него депрессия.
* Утром у меня была депрессия, но к вечеру полегчало.
* Вчера у меня реально была очень тяжелая депрессия.
* Я как посмотрю на ее фотографию, у меня депрессия.
* Как подумаю о завтрашнем дне, то депрессия накатывает.

И так далее, и так далее, и так далее. Я тоже так думал, наверное. И говорил, наверное. До того момента, пока не испытал на своей шкуре, что такое депрессия на самом деле. А когда на самом деле депрессия, тут уже ни пирожок не помогает, ни шоколад, ни солнечный день за окном. Не помогает, потому что не хочется самого главного: жить. Как при этом можно от депрессии с помощью спорта или активного отдыха “лечиться”, я, право, не понимаю. Жить не хочется, вот что такое депрессия. Присутствие в этом мире становится невыносимым, вот что такое депрессия.

Если бы я чего-то и хотел, я бы хотел одного: умереть. Но я и этого не мог, потому что этого нужно хотеть, желать и что-то делать для этого. А я не хотел ничего. Вот что такое депрессия.

Я не знал, что мне делать, а если бы и знал, прочитав полезную книжку доктора Курпатова, то ничего бы делать не стал, потому что не было желания что-то делать, и сил что-то делать тоже не было. Единственное, что я мог делать – это не делать ничего. И никого не видеть. И ничего не слышать. Присутствие кого-либо было для меня невыносимой пыткой. О работе не могло быть и речи. Я не принимал никаких решений о том, что мне нужно бросить работу, не было ничего такого. Она просто перестала для меня существовать.

Я не почувствовал никакого облегчения, но я и не стремился к этому. Мне не хотелось жить, и одна только мысль о том, что с этим можно как-то примириться, вызывала у меня тошноту и отвращение. Справедливости ради должен сказать, что таких мыслей у меня не возникало. Но об этом мне постоянно напоминали, постоянно напоминали.

О том, что жизнь прекрасна и удивительна. И что все не так плохо, как может показаться. Я хорошо помню, какую мучительную боль доставляют эти слова, особенно когда их произносит женщина, которая еще несколько дней назад была самой родной, единственной, смыслом твоей жизни… Справедливости ради, замечу, что один дельный совет она все же дала – не можешь жить, подохни и не мучайся. Но чтобы умереть надо что-то делать. А делать ничего не хотелось, даже шевелиться. Это тот самый ад, с чертями и сковородками, о котором так любят рассказывать набожные бабушки. Не знаю, есть ли ад и рай на самом деле, но я точно знаю, что депрессия – это ад, а люди, которые говорят тебе о том, как замечательно кому-то другому живется в раю под названием “жизнь” – это черти.

Может быть, не всё так плохо, если бы не говорили. Тогда бы это была просто не жизнь. Но тебе снова и снова напоминают, как хорошо и прекрасно жить – и тогда ты попадаешь в ад, потому что для тебя это абсолютно немыслимо, а тебе говорят и говорят, что это более чем возможно, и нужно только захотеть, а результат не заставит себя ждать.

Это как слепому петь песню: “Как прекрасен этот мир, посмотри”. Он не может, понимаете?

Я ПЕРЕСТАЛ ОБЩАТЬСЯ С ЛЮДЬМИ

Я перестал общаться. Перестал реагировать на звонки. Легче всего было находиться среди абсолютно незнакомых людей: легче потому, что я для них не существую, и это очень близко тому, что я чувствую, потому что я не существую для себя самого. Наверное, если бы кто-то из этих людей заплакал, то я бы тоже заплакал. Как будто кто-то из этих людей меня, наконец, понял. Что уже ничего исправить нельзя. Как будто на могилку ко мне пришел, вот такое чувство.

И, напротив, хорошо знакомые тебе люди ничего кроме тоски и отчаяния не вызывали. И не потому, что они какие-то особенно плохие. Нет. Просто они с тобой эмоционально близки, и это побуждает их как-то помочь и поддержать близкого человека в трудную минуту. И мало что на свете больнее в такие минуты, чем такая “поддержка”. Это как матери рассказывать, которая только что своего ребенка схоронила, какая жизнь прекрасная и удивительная.

Я ПЕРЕСТАЛ ЧТО-ЛИБО ДЕЛАТЬ ВООБЩЕ

Преимущественно спал. Столько, сколько мог. В любое время суток. Я не помню, были ли у меня какие-то особенные сны, чтобы об этом стоило говорить. Не помню. Часто слышу, что люди жалуются на кошмары, и связывают это с депрессией. Не знаю. Самым страшным для меня кошмаром была реальность. Страшно было не засыпать, а просыпаться, хотелось вообще не проснуться НИКОГДА. А сон, пусть и временно, позволял мне спрятаться от непроходимой тоски. Не думать, не помнить, не чувствовать. Это эмоциональная смерть, я знаю. Но лучше так.

Если не спалось, то я просто лежал, уткнувшись носом в стену. Так полежишь, полежишь, и снова проваливаешься в сон. Вставал только по необходимости. В туалет. Попить воды. Или когда чувство голода начинало доставать, чтобы чем-то его заглушить.

Жил на старой даче. Было много огурцов. Соль, лапша, много старой картошки. Я бросал в кастрюлю лапши, картошки и соленых огурцов, варил в большой кастрюле (чтобы надолго хватило) и ел. “Вкусового” желания есть у меня не было. Я мог бы и сено жевать, наверное, лишь бы заглушить периодически возникающее чувство голода. Как только голод исчезал, я больше есть не мог. Физически не мог. Убирал в холодильник своё варево, и снова утыкался носом в стену.

Я ОТКАЗЫВАЛ СЕБЕ В СУЩЕСТВОВАНИИ

Время остановилось. Оно потеряло всякий смысл. Сколько времени было на часах, значения не имело. Я не знал, что делать дальше. Нет, не так. Никакого дальше не было. Будущего не существовало. Не было ни единой мысли, даже самой тайной, что вот однажды я проснусь, и всё это пройдет, и мне станет лучше. Просто не было никакого “завтра”. Было невыносимое “сегодня” и абсолютно чуждое мне “вчера”. Были фотографии какого-то человека, которого уже не существует. Книги, которые он читал. Их присутствие для меня было постоянным болезненным напоминанием о какой-то “другой жизни”, которой уже не было.

Это как если бы человек, потерявший ноги, вернулся домой, а его обувь стоит в коридоре. Я думаю, примерно такое чувство. Постоянное напоминание, что это больше никогда, никогда в тебе не вернется.

КОГДА БОЛЕЕТ ТЕЛО И КОГДА БОЛИТ ДУША

Сейчас я скажу вам нечто такое, во что трудно будет поверить. Мне всё равно, поверите ли вы в это или нет. Просто подумайте об этом.

Депрессия – это посмертное переживание

Подобное тому, что испытывает человек в состоянии клинической смерти. Только в случае с депрессией тело человека продолжает жить. Можно двигаться. Есть. Ходить на работу. Быть полезным членом общества.

Мёртвым, но полезным. Никому и в голову не придет, что этот человек мёртв. Тем более что существуют препараты, которые “оживляют” его физиологические функции: увеличивается двигательная активность, появляется рефлекторный и эмоциональный “отклик” на внешние стимулы, частично восстанавливается способность к волевой саморегуляции, нормализуется кровообращение, и так далее.

И это никакая не магия Вуду, а элементарная психиатрия. А средства, позволяющие сделать из “мертвого” человека зомби, который “оживает”, продаются в любой аптеке.

Депрессия – это больше, чем отсутствие смысла. Что-то сделать, например. Депрессия – это осознание невозможности жить дальше.

Это когда ты понимаешь, что жизнь закончилась, но тело всё ещё продолжает существовать.

Ты можешь двигать ногами или руками, можешь как-то распоряжаться своим телом. Но ты не можешь самого главного: жить. Остается только одно: что-то делать своим телом. А оно, без души, без хозяина своего, ничего делать и не хочет. Желаний нет вообще. Есть потребности. “Пустому” телу не нужен ни спорт, ни новогодние подарки, ни смысл жизни.

Когда я грипповал, то всегда объяснял свой отказ от лечения “привычкой”. Что в армии нас никто не лечил, и это ничуть не осложняло процесс выздоровления. Освобождали от работы, вот и всё лечение. И я всегда делал акцент на том, что “нас не лечили”, как будто мой отказ от лекарств – это и есть лечение.

И только недавно я понял, что дело не в отказе от лекарств, а в отказе от работы. И лечение заключалось в том, что нам разрешали не делать то, что делать было объективно трудно или невозможно.

Никакого целебного эффекта отказ от лекарств не приносит. А нужно просто не делать того, что делается с трудом или “через не могу”. И, напротив, делать то, что хочется сделать. Вот и всё лечение.

А что может желать ваше тело, когда оно болеет? Подумайте об этом. Тело не может хотеть анальгину или таблеток от кашля. Зато оно может хотеть покоя. Чтобы было тепло (под три одеяла спрятаться). Чего-нибудь горячего. Отдохнуть. Уснуть. Тишины и поменьше света. И этого более чем достаточно для скорейшего выздоровления.

Я не боролся с депрессией. У меня опустились руки, но я и не пытался их поднять. Я не мог найти силы что-то изменить, и оставил все как есть. Я не мог заставить себя куда-то идти, и поэтому я лежал. Я хотел забвения, и сон помогал мне забыться. Я делал только то, что мне хотелось. А мне не хотелось ничего. Ничего. Я ничего и не делал. Может быть, именно это и спасло мне жизнь.

Это пока не выздоровление. Но надежда, это уже не безразличие и смерть души. Это первое чувство после возвращения из душевной комы. Я думал, что никогда не встану с колен. Теперь я знаю, что делать, чтобы такого не повторилось. Нужно работать над собой и своим характером. Делать больше для людей, особенно для близких, бескорыстно. Надо переключить интерес с себя на интерес к к другим. А заботиться всегда найдется о ком (только бы позволили). Стоит только посмотреть вокруг… А лучшее лекарство – ВРЕМЯ.